Многие привыкли смотреть на классиков беларусской литературы через призму школьной программы. А она, к сожалению, обычно ограничивается общими фразами о «таланте» и «знаменитых произведениях» и краткими сведениями из биографий. Без большой заинтересованности понять, почему именно этих людей считают знаковыми личностями для нашей культуры, сложно. «Зеркало» исправляет это в новом проекте «Внеклассное чтение». В нем мы по пунктам объясняем, почему тот или иной писатель достоин вашего внимания, и доказываем, что беларусское можно любить не только за то, что оно свое, а еще и за то, что это действительно круто. Мы уже говорили о Владимире Короткевиче и Иване Мележе, Максиме Богдановиче, Василе Быкове, а также о Янке Купале. Герой этого текста — Якуб Колас.
1. Создал «энциклопедию крестьянской жизни»
В наше время такое выражение — лучшая антиреклама для любого произведения, как современного, так и классического. Поэму «Новая зямля» действительно характеризуют именно так. Но это не повод сбрасывать ее с «корабля современности». И вот почему.
Говоря о крестьянской жизни, мы привычно представляем деревню, работу на дворе и в поле, жадного помещика и несчастного крестьянина. «Новая зямля» — произведение иное, нетипичное, написанное «крестьянином-единоличником».
Отец Константина Мицкевича (Якуб Колас — его псевдоним) работал лесником во владениях одного из Радзивиллов. Семья часто переезжала с места на место. В 1890 году, когда будущему писателю было восемь, Мицкевичи перебрались в усадьбу Альбуть (недалеко от деревни Николаевщина Столбцовского района, где родился Колас). Там семья жила следующие 12 лет. Гостей Альбути встречали дом, большой сарай, амбар, помещение с хозяйственными принадлежностями. Благодаря этому читатели поэмы, где это место выведено под названием Поречье, могут перенестись в типичную крестьянскую жизнь ХІХ-ХХ веков — жизнь, о которой сейчас можно узнать разве что в музеях.
В то же время Альбуть находилась посреди леса — чем не рай для современного дауншифтера, выбравшего жизнь на природе? В тех реалиях это означало относительно автономное существование, далекое как от консервативной крестьянской общины, так и от царской администрации (хотя литературному леснику Михалу иногда и приходится «снимать шапку» перед начальством).
В поэме нет привычных для отечественных «деревенских» произведений скуки, печали и жалоб. Как пишет литературовед Михась Мушинский, «беларускі селянін паказаны не як пасіўная ахвяра эксплуататарскага ладу, неспрыяльных сацыяльных абставін і ўмоў, а як рэальная сіла гісторыі, як працаўнік з багатым унутраным светам, з неадольнай прагай волі, свабоды, з памкненнем мець уласную зямлю, быць яе гаспадаром». «Своя земля» — это свобода, независимость, и поэтому работа для героев — «не проклятие, а священный долг», который помогает достичь этой независимости.
«Іхная мара — чыста амерыканская: свой кут, свая зямля („вось што аснова!..“), на якой ты гаспадар, здаровая канкурэнцыя, сумленная праца за сумленныя грошы і магчымасць пакінуць прыдбанае нашчадкам. Астатняе прыкладзецца, бо „на пана хварэць“ ніхто не збіраецца», — добавляет писатель Альгерд Бахаревич. Прозаик и литературовед Иван Науменко обращает внимание на существенный момент: должность лесника позволяла Михалу зарабатывать достаточно денег, чтобы прокормить большую семью, не зная особой бедности. Но герой думает не только о материальном, но и о духовном — о свободе и независимости. По мнению Мушинского, у Коласа собственный дом становится обобщенным образом, символом родины, национального дома и воплощает идеал автора поэмы о полноправной жизни народа в родной стране.
Но в поэме царит не только эта тема. Как пишет Науменко, «Новая зямля» — это еще и «книга о безоблачном детстве, об открывании мира, такого чудесного, загадочного и таинственного». Согласен с ним и Бахаревич: «Дзяцінства. Першы і апошні рай чалавека, у якім жывуць сыны і дочкі Міхала. Іншых не бывае. У гэтым раі кожны паход у лес ці на луг — як экспедыцыя сусветнага маштабу, у гэтым раі ўсе разумеюць мову кожнага, будзь тое чалавек, дрэва, воўк, тхор, кветка або баравік, у гэтым раі бацькі — багі, а дзядзька — святы Антоні, а самі дзеці — басаногія Адамы і Евы».
С какими бы трудностями ни сталкивались герои, они стремятся радоваться жизни. «Пра тое, што ядуць сяляне ў „Новай зямлі“ Коласа, можна напісаць кнігу <…>. Як і пра тое, сярод якой дадзенай богам прыроднай раскошы яны жывуць: тут аўтар не шкадуе словаў і сам тоне ў іхнай бяздоннасці <…>. Карацей, што-што, а недаяданне героям „Новай зямлі“ не пагражала», — по-доброму иронизирует Бахаревич. И правда, по словам Науменко, «Новая зямля» пронизана поэзией эпикурейства (философия, согласно которой наслаждение жизнью — высшая ценность).
Чуць міска ткнулася сюды,
Дык у яе, як па прыказу,
Відэльцаў з восем лезе зразу,
Гаворка моўкне, смех сціхае:
Цяпер мінуціна другая,
Бо ўсіх займае міска стравы;
Другія моманты, праявы —
Усе пафукваюць ды студзяць,
І верашчаку тую вудзяць,
І толькі чаўкаюць губамі
Ды зрэдку скрыгаюць зубамі,
Як бы на бераг тыя хвалі
У часе ветру наступалі.
Фрагмент поэмы «Новая зямля»
Как точно подметил Бахаревич, «Якуб Колас не стаў разменьвацца на дробязі і напісаў першую ў беларускай літаратуры Вялікую Паэму. <…> Гэты твор зрабіў тое, што раней беларускім пісьменнікам не надта ўдавалася — гаворачы выключна пра сваё, выказаць агульначалавечае».
2. Написал одно произведение дважды
Второе знаменитое произведение Якуба Коласа — поэма «Сымон-музыка». Михась Мушинский называет ее вместе с «Новай зямлёй» двумя равновеликими поэтическими высотами этого писателя. В «Сымоне-музыку» перед читателем разворачивается драматическая судьба одаренного от природы мальчика, мечтавшего овладеть профессиональным мастерством. Но на его пути встают разные люди, каждый из которых стремится использовать Сымона в своих интересах.
Поэму можно читать как сюжетное произведение о путешествиях, поисках и странствии героя — но для статуса классики этого недостаточно. По словам Ивана Науменко, смысловая нагрузка здесь — даже больше, чем в «Новай зямлі» — приходится на лирические зачины, вставки, философские отступления. «У паэме „Сымон-музыка“ мы маем погляд на паходжанне, узнікненне мастацтва, найбольш завершаны ў беларускай літаратуры. Вытокі мастацтва, паводле Коласа, у гармоніі прыгажосці навакольнага свету, які ўздзейнічае на чулую, як бы раскрытую насустрач гэтай гармоніі і прыгажосці, душу таленавітага чалавека», — отмечал исследователь.
Колас работал над поэмой с 1911 по 1925 год с большим перерывом с 1918 по 1924 год. В первом варианте, созданном в десятые годы, Сымон засыпал на могиле своей возлюбленной Ганны «нечувана моцным сном».
«Ганна — увасабленне Беларусі. Колас у 1918 годзе, калі завяршалася паэма, не лічыў патрэбным дабраслаўляць той крывавы разбой, які адбываўся на нашай зямлі», — писал Мушинский. Как раз тогда наша земля пережила несколько оккупаций — немецкую и большевистскую. Последние растоптали только новосозданную Беларусскую Народную Республику (БНР). «Пад Ганнай мелася на ўвазе Беларусь, якая была задушаная бальшавікамі, а Сымон-музыка — гэта паэт, які павінен несці слова. І калі Ганна загінула, ён засынае каля магілы каханай, а яна ўстае ў яве-сне, і адбываецца цудоўная размова паміж закаханымі сэрцамі», — объяснял Михась Мицкевич, младший сын Якуба Коласа.
Но в двадцатые годы в БССР, созданной как альтернатива БНР, начала реализовываться политика беларусизации: продвижение беларусского языка и культуры, выдвижение наших соотечественников на государственные должности, перевод государственных учреждений на беларусский. Под влиянием этого Колас взялся за переработку произведения. Конец стал оптимистическим: Ганна и Сымон идут вместе в новую жизнь. По словам сына Коласа, Мушинский, который исследовал поэму, говорил, что автор внес около полутора тысяч правок и это просто два разных произведения.
Вторая редакция «Сымона-музыкі» подверглась цензуре. Например, оттуда вычеркнули строки, осуждавшие Рижский мир 1921-го, по итогам которого Варшава и Москва разделили Беларусь.
Родны край! Ты разарваны,
Паабапал ад мяжы
Лях ліхі, маскаль паганы
Моцна сьцягваюць гужы.Каб з хаўтурнае майстэрні
Беларусу сшыць халат,
Ды ні пан, ні хам ня верне
Плынь гісторыі назад.Фрагмент поэмы «Сымон-музыка»
Герои «Сымона-музыкі» — одни из немногих персонажей беларусской литературы, которым поставлены памятники. В 1972 году на площади Якуба Коласа появился памятник классику, а рядом с ним — две скульптурные группы: одна — герои повести «Дзед Талаш», вторая — Сымон и Ганна из «Сымона-музыкі».
3. Любил родные места больше Парижа и был сложнее, чем казался
В тридцатые годы — на пике советского тоталитаризма — выехать из Беларуси за границу было почти невозможно. Якуб Колас легально обошел этот запрет: в 1935-м его отправили в Париж на Международный конгресс писателей в защиту культуры. Среди прочих в нем участвовали Генрих Манн, Леон Фейхтвангер, Бертольт Брехт, в советской делегации — Борис Пастернак. Это, пожалуй, единственный случай до Василя Быкова, когда беларусский классик лично встречался — да еще за рубежом — с европейскими литературными звездами первой величины. Но Коласа ни они, ни сам конгресс не зацепили, и особых упоминаний о Париже наш классик не оставил (а он мог позволить себе написать об этом хотя бы после смерти Иосифа Сталина, ведь тот же Брехт считался в СССР вполне прогрессивным писателем). Наоборот, он писал в стихотворении, что Загибелька (место на Пуховщине, где Колас отдыхал в тридцатые и сороковые годы) нравится ему больше Парижа.
Калі агледзіш хвайнякі
І гэты кут пазнаеш бліжай,
Збіраючы баравікі, —
То вывад я раблю такі:
Мне Загібелька лепш Парыжа.
Фрагмент стихотворения Якуба Коласа «Загібелька»
В этом Колас был абсолютно искренен: его традиционализм проявлялся как в жизни, так и в творчестве. Символично, что дядька Антось, один из героев «Новай зямлі», воспринимает Вильно — большой город — как чужой.
Як выйшаў дзядзька наш з вакзала,
Яму аж моташна нейк стала:
Такое пекла — шум страшэнны,
Застой паветра і дух дрэнны;
Народ таўчэцца каля конкі,
Па бруку бʼюць падковы звонка,
Грымяць павозкі, буды, колы,
Аж проста глушаць балаголы —
І гэта процьма ўсякіх зыкаў
Злілася ў гул адзін вялікі,
Дзе з непрывычкі вуху цяжка,
Дзе бʼюць па сэрцы яны важка.
Снуе народ, як на пажары,
Пад ім аж гнуцца тратуары.
Фрагмент поэмы Якуба Коласа «Новая зямля»
Некоторых отечественных авторов вдохновляли города и большой мир, но с Коласом было иначе. Его философия будет близка жителям небольших городов и тем, кого подавляет стремительный столичный круговорот жизни и кто из большого города мечтает сбежать. Опять же — вот он, такой актуальный сегодня дауншифтинг.
Впрочем, в своей внешней простоте писатель часто заманивает читателей в ловушки. Известность Коласу, среди прочего, принес сборник аллегорических рассказов «Казкі жыцця». По сюжету одного из них, летящие по небу тучки утверждают: «Сэнс жыцця — у вечным руху» — и, мол, задерживаться над высохшими полями нецелесообразно. И только одна пожалела поле и пролилась на него дождем.
«Каб зразумець, пра што гаворыцца ў гэтай прытчы, трэба ведаць, што падчас яе напісання паўсюль гучаў дэмагагічны лозунг: рухацца наперад, да светлай будучыні, у вечным пошуку, не надаючы значэння „дробязям“. Асобным лёсам, нават лёсам народаў», — объяснял Михась Мушинский.
А под одним из произведений, по словам литературоведа, автор поставил дату «1913 год», хотя на самом деле произведение появилось в 1921-м. «Маці-гара кажа сваёй дачцэ, крынічцы, што хутка пачнецца землятрус. І калі на шляху ўтворыцца завал, трэба аббегчы яго і вярнуцца ў роднае рэчышча, не ўлівацца ў іншыя рэкі. Інакш — пацячэш у іншы бок, страціш сябе. Якраз у 20-я гады ішла спрэчка пра тое, якой павінна быць будучыня Беларусі: ці ўваходзіць у СССР, ці будаваць нацыянальную дзяржаву. Яшчэ і палякі прад’яўлялі свае прэтэнзіі. Так што ў прытчы Коласа гаворка ідзе пра праблемы дзяржаўнага будаўніцтва. „Казкі жыцця“ — гэта, па сутнасці, дзённік інтэлектуала», — добавлял Мушинский.
4. Стоял у истоков беларусской науки и Академии
Большая наука и большая литература — трудносовместимые вещи. Исключения вроде итальянца Умберто Эко лишь подтверждают правило. В Беларуси звание академиков имели Пятро Глебка и Кондрат Крапива, которые, однако, безнадежно испортили свою репутацию доносами на коллег. Да и в словаре под редакцией последнего, по словам Василя Быкова, беларусская лексика «почти уподоблялась русской, что, согласно замыслу, должно было работать на слияние народов в одну братскую семью». Более удачным примером совмещения литературы с наукой была деятельность успешного в советские времена писателя и литературоведа Ивана Науменко. Но эту традицию заложил именно Якуб Колас.
В 1921 году в Минске появилась Научно-терминологическая комиссия. В 1922-м на ее основе создается Институт беларусской культуры, а через шесть лет уже на основе последнего — Академия наук. Колас участвовал в работе первой, был сотрудником второго, а в третьей был избран академиком и работал вице-президентом. Последний пост писатель занимал до самой смерти. Кстати, это объясняет, почему его дом — сейчас там мемориальный музей — расположен за основным корпусом Академии наук: так добираться до работы было очень близко.
Колас не был «свадебным генералом», избранным на символическую должность из-за его известности. Он почти три десятилетия:
- непосредственно участвовал в выработке стратегии развития Академии (прежде всего в гуманитарной сфере) и открытии новых исследовательских специальностей;
- занимался кадрами (в том числе лично пригласил в Беларусь на постоянную работу ряд талантливых ученых);
- решительно защищал приоритет фундаментальных исследований в Академии (речь о теоретической науке и экспериментальной деятельности);
- вместе с коллегами участвовал в подготовке словарей и языковедческих работ (речь о создании отечественной научной терминологии), редактировании учебников по истории беларусской литературы;
- среди его книг — написанная в соавторстве «Методыка роднай мовы» (причем автором указан не Якуб Колас, а Константин Мицкевич);
-
на Академической конференции по реформе беларусского правописания в 1926-м был одним из тех, кто предлагал ввести в БССР наравне с кириллицей латинку (хотя и с оговоркой, что принципиально считает ее нужной, но «этот вопрос пока еще не на повестке нашего дня»).
Без Якуба Коласа беларусская наука не достигла бы нынешнего уровня.
5. Спасал людей от репрессий — и олицетворял преемственность с прошлым
В 1930-е годы в Беларусь пришли массовые репрессии. Сильнее всего чекисты давили на Янку Купалу и Якуба Коласа как самых авторитетных писателей. Подчинить их себе властям было чрезвычайно принципиально, и никаких возможностей сопротивляться им не оставили. Оба вынужденно пошли на сделку с совестью: за их подписями вышли покаянные письма. «Решил написать, точнее, за меня решили», — комментировал это Колас одному из знакомых.
Естественно, это сказалось на их творчестве. Купала называл созданные им после этого стихи «дрындушкамі». У Коласа уровень новых произведений также уступал предыдущим (например, повесть «На ростанях», третья часть одноименной трилогии, была намного слабее первой и второй).
Над писателями годами висела опасность ареста. В ноябре 1938-го глава БССР Пантелеймон Пономаренко прислал Сталину, по сути, прямой донос: мол, Союз писателей Беларуси вел «наиболее крупную контрреволюционную националистическую работу», а идейно возглавлял его «всегда десяток профашистских писателей (в том числе известные Янка Купала и Якуб Колас)». Пономаренко писал, что они и еще шестеро литераторов «безусловно подлежат аресту и суду как враги народа». Знать об этом Колас не мог, однако опасность чувствовал. Тем же 1938 годом датирована следующая его эпиграмма:
Калі на з’ездзе ці на сходзе
К табе фатограф не ідзе,
Дык так і ведай: ты не ў модзе
І не патрэбен ты нідзе.
І думай, браце, аб бядзе.
Тогда писателю повезло остаться на свободе. Но как раньше, так и впоследствии он пытался спасти других. Часто безрезультатно, а случалось и так, что он отказывался помогать. Однако в 1930-м Колас вместе с другими смог вытащить сестер и мать Янки Купалы, которых уже готовили к высылке на Восток, в 1939-м помог освободить писателя Кузьму Чорного. Учителю Ивану Косяку, который совсем не был ему близким другом, поэт в 1940-м посоветовал при обращении в НКВД для пересмотра дела сказать, что Колас его знает и может поддержать его просьбу. Во время войны классик лично просил у Пономаренко за дирижера и педагога Рыгора Ширму — и того отпустили. Многим семьям Колас помогал деньгами, хотя это было опасно.
Для контраста — позиция Кондрата Крапивы. Однажды Пономаренко пригласил его на встречу в узком кругу и сообщил, что «есть возможность двух писателей вернуть из ссылки (эдакая разнарядка была)». «Как сидели, пусть так и сидят», — ответил драматург. На свободу тогда никто не вышел.
Колас же до последнего не переставал отстаивать то, что было для него принципиальным. Даже за несколько часов до смерти, в 1956-м, он отнес партийным чиновникам письмо о критическом состоянии беларусского языка. Вот только некоторые цитаты: «Установы сталіцы вывелі з абыходу беларускую мову: на ёй не вядзецца перапіска, на ёй не гавораць з наведвальнікамі. <…> Акадэмія навук <…> не карыстаецца беларускаю моваю, не выдае на ёй работ, не праводзіць паседжанняў. <…> У вузах, тэхнікумах, школах выкладанне не вядзецца па-беларуску, наша мова выкладаецца кепска, так, што робіцца нялюбым прадметам. <…> Калі беларускаю мовай загавораць міністры і іх шматлікія намеснікі, пачнуць праводзіць на гэтай мове паседжанні, пісаць, дык можна мець пэўнасць, што справа пойдзе на лад». Все это актуально и сегодня.
После Второй мировой войны автор «Новай зямлі» остался «последним из могикан» — единственным беларусским писателем, который начал писать до революции. Именно он олицетворял собой преемственность с уничтоженной во время репрессий литературой. В 1952-м Владимир Короткевич, еще студент, писал ему:
«У дзень Вашага сямідзесяцігоддзя дзякую Вам за тое, што Вы існуеце на зямлі <…>. Наўрад ці Вы самі ўяўляеце, як уяўляюць гэта Вашы чытачы, што Вы для Беларусі, чым бы мы з’яўляліся без Вас і Купалы. Купала быў моцны сваёй тугою па Радзіме, Вы — упэўненай верай у яе, спакойнаю любоўю да яе. <…> Тое, што Вы пасеялі, не знікне, і людзі, выхаваныя Вамі, цвёрдай хадой пойдуць па гэтым шляху і справы Вашай не згубяць».
